Опубликовано: 26.10.2023
Было известно, что Иво Андрич не благосклонно относился к экранизации его прозы, был против любой переписки. Однако из новой книги Михайло Пантича «Истории писателей», изданной «Архипелагом», мы из первых рук узнаем, что Андричу понравился фильм Владимира Погачича «Время Аника», и что он открыто хвалил этого режиссера именно потому, что не следил за его историей буквально. В этой части Михайло Пантич вспоминает свой разговор с Погачичем, а затем осторожно и соразмерно втягивает читателя в подробности встречи и свои собственные отношения с некоторыми из важнейших авторов сербской литературы. Среди них Бранко Чопич, Данило Николич, Александр Тишма, Борислав Пекич, Милорад Павич, Светлана Велмар Янкович, Давид Албахари, Душан Ковачевич и многие другие. Помимо знакомств с писателями, эта книга посвящена также духовной дружбе, которую мы развиваем как читатели, создавая интимный опыт, в котором мы являемся единственными, литературным произведением и его автором. Может быть, в каком-нибудь итоговом отчете о жизни будет показано, что такого рода встречи были одними из самых важных для нашего внутреннего мира...
Мы часто рассматриваем литературные произведения автономно, не связанные с жизнью писателей. Получаются ли иногда более глубокие знания о книгах, зная жизнь их авторов?
Любая культура, не только наша, но и особенно педагогическая практика, склонна прославлять и даже мистифицировать писателей. Это, как правило, происходит после их смерти, при том, что мифическая аура с течением времени разрастается. Чем больше временная дистанция, тем крупнее и значительнее становится писатель, не обязательно его творчество. Однако в жизни все выглядит совсем иначе. В самом деле, я не могу вспомнить ни одного известного писателя, чьи произведения или действия, чаще всего политического и идеологического характера, в свою эпоху не встречали самых разнообразных форм вызова и непонимания, а в крайнем случае - презрения, даже осуждение, вплоть до остракизма. Однако в повседневной жизни писатель — такой же человек, как и все, озабоченный своими «радостями и трудностями». Иногда полезно знать их, потому что с этой точки зрения мы видим их произведения по-другому, а иногда знакомство может нас разочаровать. Затем мы спрашиваем себя, тот ли это человек, книги которого мы читаем с удовольствием. Короче говоря, из своей литературной жизни я узнал, что даже среди писателей имеется, даже несколько более выраженный, весь спектр всех человеческих черт, как хороших, так и тех, которые предупреждают нас о несовершенстве нашего биологического вида. Вопрос только в том, как они выражаются и у кого распределяются.
Взглянули ли вы на романы «Когда цвели тыквы» и «Хазарский речник», о важности которых вы отмечаете для своего творчества, после знакомства с их авторами?
Первой книгой современного писателя, которую я прочитал еще школьником, был роман «Когда цвели тыквы». Это вывело меня из равновесия, потому что оно отличалось от всего, что я читал в школьных учебниках того времени. Это было очень давно, возможно, именно тогда мне впервые захотелось что-то написать самому. Лет десять спустя Драгослав Михайлович, с которым я тем временем стал собеседником, похвалил меня за рассказ, который я до сих пор считаю особой наградой. И я до сих пор понимаю, что «Хазарский речник» важен для изменения поэтических границ и способов повествования в сербской литературе, но этот роман не имел для меня формирующего значения. А именно, он вышел в тот год, когда я опубликовал свою первую книгу рассказов. Всего за несколько встреч с Павичем, который также был профессором университета, я убедился в его воображении «без меры». «Хазарский словарь» я прочел еще солдатом и сразу, в числе первых, написал о нем большое эссе под названием «Александрийский синдром», которое впоследствии станет собирательным названием моих книг критики сербской прозы, до сих пор там их пять.
Данило Николич и вы разделяли страсть к рыбалке, он тоже вошел в ваши истории. Как Тишма, Ачин, Радован Бели Маркович, Крлежа, Борхес, Зингер получили статус ваших прозаических героев...?
Лучшее, что можно получить от литературы, — это дружба, но я различаю дружбу, идущую от знакомства, и дружбу, идущую от чтения. Потому что, когда мы страстно читаем писателя, независимо от того, отделены ли мы от него веками или десятилетиями, типами культуры или языком, мы фактически вступаем с ним в дружеские отношения, не более слабые по интенсивности, а иногда даже более сильные, чем дружба». жить», потому что книги дают нам возможность прожить еще одну жизнь, ту параллельную жизнь, которую мы строим в себе на основе читательского опыта. Я считаю такой опыт равным биографическому опыту, а в некоторых случаях более вдохновляющим для самого письма, потому что «писателя», не имеющего предков и образцов для подражания, вряд ли можно назвать этим термином. Александрианство, то есть возникающее и вырастающее из океана написанных и прочитанных книг, имманентно современной литературе.
Кто из авторов, о которых вы пишете, вам особенно импонирует и кто вам наиболее близок?
Все они поражают по-своему. Если бы это было не так, я бы не писал о них. А Данило Николич и Давид Альбахари мне ближе остальных. С первым я молчал в лодке годами, а со вторым дружил десятилетиями, мы вместе готовили книги, редактировали журналы и сборники рассказов, переписывались, даже писали «в четыре руки». К счастью, этот дружеский разговор все еще продолжается. Альбахари – последний писатель, влияние которого на последующие поколения неоспоримо.
В бывшей редакции «Книжевни новины» вы познакомились со многими писателями. Главным редактором в важный период существования этой газеты был Миодраг Перишич. Как бы выглядела наша реальность, если бы мы все еще читали редакционные статьи Перишича?
Миодраг Перишич был предшественником сегодняшней профессии политических обозревателей и обозревателей. Помню, Богдан Тирнанич в статье для «Миодрага» писал, что мы потеряли изобретательного критика поэзии, но взамен получили прекрасного аналитика общественных событий, и это в то время, когда господствующая идеология, под руководством которой мы росли, медленно,с кровавыми последствиями, ушли в прошлое. Я уверен, что и сегодня мой ушедший друг нашел бы правильное слово для обозначения совсем не простой реальности, в которой мы живем. Аналитики могут в некоторой степени формировать общественное мнение, но не саму реальность. В конце концов, как где-то иронически написал Умберто Эко, долг интеллектуалов — создать кризис, а политиков — разрешить его. Мы живем инверсией этого отношения.
Какую информацию вы нашли о написании «сегодня и здесь» в этом месте, в саду Йована Ристича?
Я помню два высказывания моего близкого друга Вавы Христича, которые я полностью перенял. На вопрос, зачем он пишет, он ответил, что делает это для того, чтобы «узнать, что он на самом деле думает о чем-то», а на вопрос о его книге «Формы современной литературы» откуда столько цитат в литературе нашей ответом было то, что «сегодня человек не одинок даже в своих мыслях». Короче говоря, мы пишем об окончании цивилизационного процесса, длившегося несколько тысячелетий, и любой, кто пытается игнорировать этот факт, идет в неправильном направлении. Сегодня невозможно писать вне литературы, нас определяет традиция, нас формирует диалог с ней. В наше время литература не имеет того общественного значения, которое она имела, когда я начал ею заниматься, но ее индивидуальное, воспитательное значение неоспоримо. Без него мир был бы «пустынной землей». Цитируем еще раз: это Элиот в переводе Христича.